Кэсай 12

Мальчишка ушёл не сразу. Он задержался у камней, где песок был ровным, как чистый лист, и присел, чертя пальцем знаки — те самые, что подглядел у шамана. Кривые линии, пересекающиеся под углом, как ветви сухого дерева, и круги, что напоминали вихри пыли. Он не знал их смысла полностью, но чувствовал: они держат баланс. Как нить, о которой бормотал старик по ночам. Принося травы — горькие, с колючими стеблями, собранные на рассвете, когда роса ещё не высохла, — он не ждал монет или еды. Плата была в тишине шатра: в бормотании шамана, в треске веточек, что вспыхивали синим пламенем, и в дрожащих звуках струн — древнего инструмента, похожего на арфу из костей и сухожилий. Музыка эта не была песней; она была дыханием пустыни, эхом тех, кто ушёл.
Взрослые редко слушают детей напрямую. Их слова — как песок, что сдувает ветер: лёгкие, не оставляющие следа. Легче принять правду, если она пришла через кого-то старшего, как через шамана или... маму. Он не соврал Кэсай. Мама действительно говорила о тенях — давно, у костра, когда он был ещё меньше, и мир казался проще. Но то, что он сказал сегодня, было его собственным. Своим пониманием, выученным в тишине. Он просто завернул это в знакомые слова, чтобы она услышала. Чтобы не отмахнулась, как от детской выдумки. Кэсай была не такой, как другие взрослые — она слушала. Но даже она, с её янтарными глазами, что видели дальше горизонта, иногда нуждалась в... опоре. В том, чтобы слова стояли на крепком фундаменте.
Он стёр знаки ладонью, отряхнул руки и встал. Солнце жгло спину, но он не спешил в тень. Взгляд скользнул к лагерю, где Кэсай уже исчезла среди шатров. "Не стану тенью", — эхом отозвались её слова в его голове. Он улыбнулся — уголком рта, как шаман. Может, и он когда-то станет охотником. Или шаманом. Или просто тем, кто держит баланс. С клыком на шее, как напоминанием.
Кэсай, тем временем, вернулась в свой шатёр. Дверной полог опустился за спиной, отрезая шум лагеря. Она села на корточки у мешка, проверила сетку — детёныш спал, или притворялся, свернувшись в клубок. Шкуры были в порядке, клинки чисты. Но мысли не унимались. Слова мальчишки крутились, как дым: тени ждут своей очереди. Чтобы кто-то заплатил. Она не верила в случайности — пустыня не бросает слова на ветер. Если он сказал это, значит, услышал где-то. У шамана? У теней самих?
Она легла на спальный мешок, не раздеваясь, уставившись в потолок. Сон не шёл — вместо него пришли воспоминания о сером мире. Фигура наклонила голову, и в том жесте было не осуждение, а... ожидание. Как у шамана у костра. "Должник", — сказал старик. Но долг — это не всегда потеря. Иногда это связь. Нить, что тянется дальше.
Вечер опустился на лагерь тихо, как песок в бурю. У костра собрались люди — не все, но те, кто чувствовал нужду в словах. Шаман сидел в центре, перебирая струны инструмента. Звуки плыли низко, вибрируя в земле. Мальчишка сидел в тени, слушая, как всегда. Кэсай подошла позже, села на краю круга. Не для разговора — для тишины.
Шаман заиграл мелодию — медленную, как шаг по дюнам. И в ней Кэсай услышала эхо: баланс, долг, нить. Мальчишка поймал её взгляд, кивнул едва заметно. Нет, он не соврал. Он просто... передал.
Пустыня слушала. И запоминала.