Этот Москвич 1983-го Порвал Интернет! Никто Не Верил, Что Он ЕЩЁ ЖИВ

постарше и посвящён «Москвичу-2138/2140» образца 1983 года.
Когда смотришь на Москвич-2138 или 2140, особенно на машину восемьдесят третьего года, в груди что-то щёлкает — будто старая плёнка в магнитофоне встала ровно на ту дорожку, где записаны запах гаража, холодное железо ранним утром и тот самый глуховатый звук закрывающейся дверцы, который больше нигде не встретишь. Эта машина — не просто транспорт. Это свидетелство времени, когда всё было немного проще, чуть честнее, грубее, но зато понятнее. Когда дорога была приключением, а не маршрутом от пробки до пробки.
Представьте: двор, конец сентября, листья валяются под ногами, и вы, слегка пригнувшись, открываете тяжёлую дверь Москвича. Она отдаёт вам ровно тем звуком — не сухим металлическим «клац», как у современных дверей, которые похожи друг на друга, а старомодным, полутёплым «тук», будто машина с вами поздоровалась. Садитесь внутрь. Салон пахнет чуть-чуть бензином, чуть-чуть винилом и чуть-чуть тем временем, когда всё было надёжнее, даже если ломалось чаще. И вот, вы поворачиваете ключ. Стартер хрипловато вздыхает, мотор лениво подхватывает — и вдруг оживает. И у вас исчезает пара лет, десятилетий. Вы снова тот самый мужчина, который умеет разговаривать с техникой, который знает, где поджать, где подтянуть, где шланг пережимает, а где бензонасос капризничает.
Москвич-2138/2140 никогда не был спортивным, никогда не был роскошным. Но он был честным. Он ехал ровно так, как был устроен. Коробка передач — тугая, но предсказуемая. Руль — без усилителя, зато каждый камешек под колёсами чувствовался. Каждая дорога — будто ладонью по столу. Ни фильтров, ни электронных помощников, ни искусственных ощущений. Только вы, дорога и автомобиль, который слушается, если к нему относиться с уважением. И ведь слушался, чёрт побери.
Многие смеются: мол, коробка древняя, мотор слабый, кузов коробкой называют. Да, коробкой. Вот в этом и шарм. Брутальная, угловатая, понятная форма. Как будто художник рисовал линейкой и сказал: «Хватит украшений, пусть будет машина для мужиков». И она получилась именно такой. Четыре колеса, жёсткие формы, никаких глупостей. Всё по делу. За это её и любят, и вспоминают.
Выходит водитель, присаживается на крыло, закуривает и смотрит, как под вечер садится солнце. Машина рядом словно живая: тихо потрескивает остывающим металлом, как будто рассказывает, как сегодня ехала, что видела, что пережила. Это же прекрасное чувство — знать, что машина может быть не гаджетом, а товарищем. Старые мужчины это чувствуют особенно. Они выросли в то время, когда в машине ценили не только комфорт, а характер. И у Москвича характер был. Иногда вредный. Иногда капризный. Но свой, родной, ни на кого не похожий.