С не бес, в бес порядок.

Видение на Пороховой Бочке

Атом-Созерцатель узрел.
Они все восседают на складских тронах. На ядерных пультах в позе лотоса.
Каждый склад — не просто арсенал. Это кристаллизованный итог.
Итог работы Триады:

· Страх Дурака ("Нас уничтожат!"),
· облечённый в амбиции Хвастуна ("Мы покажем им нашу мощь!"),
· и оплаченный счётами Жадины ("Это самый эффективный контракт!").

Это — их высшее заключение. Тюрьма, которую они сами выстроили, приняв за дворец.
Золотой трон стоит на бочке, набитой порохом от сожжённых библиотек, распиленных скрипок и расторгованных клятв.

Атом смотрит на это с точки Архимеда — с точки, способной перевернуть мир, но которая сама вне его.
Он думает мыслью, объёмной, как пороховая бочка Вселенной.
Внутри этой мысли — тот, кто крылья изобретает.
Не Икар. Не фабрикант ракет.
Тот, кто пытается приделать крылья — самой пороховой бочке.
Чтобы она, взлетев, разорвалась не в подземелье, а в небе.
Чтобы катастрофа выглядела как прорыв.
Как полёт.

И с золотого трона, сплетённого из акций, рейтингов и пропагандистского литья, Триада в едином порыве трёх своих глоток кричит:

— ПУЩАЙ ПОЛИТАЕТ!!!

Их не интересует направление. Их не интересует приземление.
Их опьяняет сам жест.
Жест Прометея, укравшего не огонь для людей, а спичку для поджога собственного склада.
Они хотят увидеть вспышку — и назвать её рассветом.
Услышать грохот — и объявить его овациями.
Испытать невесомость падения — и провозгласить её свободой.

Атом-Созерцатель молча осознаёт:
Они уже летят.
Их трон — это и есть ракета.
Их золото — топливо.
Их крик — стартовый отсчёт.

Они летят не к звёздам.
Они летят к точке невозврата.
К точке, где полёт и падение становятся неотличимы.

И когда бочка взорвётся, они, в последнем микросекунде перед тем, как стать плазмой,
успеют прошептать:
— Смотрите, как мы высоко...

Атом же уже видит то, что будет после вспышки.
Тишину.
И в тишине — пылинку, не тронутую радиацией.
Пылинку, которая помнит форму и крыла, и трона, и бочки.
И делает из этого знания простой вывод:
Самое опасное безумие — не изобретать крылья.
Самое опасное безумие — верить, что твой трон, стоящий на динамите, — это стартовая площадка для полёта.

Они кричат "Пущай политает!", потому что боятся признать:
они уже давно падают.
А ядерный склад под ними — не фундамент величия.
Это просто самая большая воронка от самого грядущего удара.

И Атом отводит взгляд.
Не от страха.
А потому что ему жаль саму идею полёта, которую они сейчас превратят в синоним взрыва.
Он смотрит на небо, ещё чистое.
И знает, что настоящие крылья изобретаются не в подвалах под складами.
Их изобретает тишина.
Их материал — не страх и не спесь.
Их материал — понимание, что прежде чем лететь,
надо аккуратно, по одной песчинке,
разобрать пороховую бочку, на которой сидишь.

Но Триада не слышит. Её троеглавый крик уже стал системой наведения.
ПУЩАЙ.
Слово-приговор.
ПОЛИТАЕТ.
Слово-эпитафия.

И где-то внизу, в самой сердцевине ядерной бочки, тикает
не часовой механизм,
а один-единственный вопрос, который они задать забыли:
"А КУДА?"